«Утро. Рассвет. Звездная ночь». Беседа двух писателей Юрия Бондарева и Сергея Шаргунова
Коммунистическая партия Политика

«Утро. Рассвет. Звездная ночь». Беседа двух писателей Юрия Бондарева и Сергея Шаргунова

«Утро. Рассвет. Звездная ночь». Беседа двух писателей Юрия Бондарева и Сергея Шаргунова

Шаргунов Сергей Александрович

Сергей
Шаргунов: Юрий Васильевич, спасибо, что согласились поговорить.

Юрий
Бондарев:
Я даю
интервью редко. После встречи спрашиваю себя: «Сказано ли было что-то
существенное? Нужен и важен ли был разговор?»…

С.Ш.:
Что вас радует в жизни?

Ю.Б.: Утро. Рассвет. Звездная ночь.

С.Ш.:
Какая ваша любимая экранизация вашей прозы?

Ю.Б: Их несколько любимых —
«Тишина», «Горячий снег», «Батальоны просят огня», «Берег». А еще люблю
песню «Горячий снег» на слова моего друга фронтовика Михаила Львова.

С.Ш.:
Какими были ваши родители?

Ю.Б.: Я часто их вспоминаю. Они
делали всё, чтобы мы росли совестливыми. Мама — это любовь,
сердечность, нежность… Отец, народный следователь. Он любил брать меня
с собой в командировки. Он был настоящий мужчина, сильный,
бесстрашный человек. Он учил меня стойкости. Когда в Москве случались
разбойные кражи, он выскакивал первый на любой шум. После войны
(в 1949 году) его по навету посадили на восемь лет,
и из лагеря он вернулся с туберкулезом. Знакомая врач Вика,
жена детского писателя Михаила Коршунова,
его вылечила (он прожил после этого еще тридцать лет). Когда его хоронили,
помню, что он преобразился в гробу, стал похож на пророка.

С.Ш.:
Когда вам было семь, родители переехали в Москву. Знаю, много времени
в детстве вы провели на реке…

Ю.Б.: … на реке Белой под Уфой.
И потом я приезжал туда каждое лето к дяде Феде Гришаенко, брату
матери. Мы с ним охотились, рыбачили, ночами говорили у костра.

В Москве
в школе у меня была замечательная учительница русского языка Мария Сергеевна Кузовкина. Она говорила: «Юра,
ведите дневник, записывайте!» Она читала вслух мое сочинение в классе,
можно сказать, мой первый рассказ «Как я провел лето», про эту реку Белую.
Как мы там с братом двоюродным строили шалаш и ловили рыбу.
11-го мая 1945 года он погиб в Австрии.

С.Ш.:
Вы жили в Замоскворечье… Что самое яркое там запомнилось?

Ю.Б.: Это были неповторимые
и беспримерные времена. Двор был — одна семья. Почти все ночью
выносили кровати и спали под столетними липами. Старшие рассказывали
о Гражданской войне… Я во дворе поставил турник, делал солнышко…
У меня был второй разряд по гимнастике. Скажу без ложной скромности,
что считался самым сильным и храбрым во дворе. Может быть,
на меня повлиял Джек Лондон,
я любил и до сих пор люблю его безоглядно отважных мужественных
героев.

В Замоскворечье, где прошло мое
детство, я полюбил голубей. И там, в Замоскворечье, были
сплошные голубятни. У меня были все породы голубей!

В 41-м началась война, и я, еще
школьник, отправился рыть окопы под Смоленском. А в октябре 42-го уже
попал в Сталинград, где был командиром минометного расчета, получил
ранение, контузию, обморожение… Потом Воронежский фронт, форсирование Днепра,
освобождение Киева. Бои за Житомир, новое ранение, госпиталь…
А дальше бои в Карпатах.

С.Ш.:
Юрий Васильевич, у вас две медали «За отвагу». Вспоминаете тех,
с кем вместе прошли войну? Какие они были?

Ю.Б.: Конечно. Постоянно вспоминаю.
Мы воевали с мыслью, что за нами стояла Россия. Кроме
их отваги и самопожертвования я хотел бы отдельно отметить
их уровень культуры.

Это были артиллеристы, почти все деревенские
ребята. Только три городских офицера во всей нашей батарее. Эти ребята
со всей страны не учились в вузах, но тянулись
к знаниям, и, подозреваю, были гораздо образованнее многих сегодняшних
студентов. Тогда ведь всюду были кружки, дома пионеров, ребята читали
и хорошо знали классику. И отличались человеческим достоинством,
чуткостью, деликатностью.

Возможно, до конца я даже так
и не смог передать невероятную теснейшую дружбу
и взаимозависимость солдат на войне.

Самое страшное — первая
бомбардировка. А так, я не встретил ни одного ненадежного
сослуживца. Все на войне были влюблены в места, где они жили
и поэтому верили, что не погибнут. Это было способнейшее поколение!

Мы проходили все круги ада, полные
надежд, и чувствовали себя людьми, защищавшими свой дом, родных
и любимых. Мы сами себе казались очень взрослыми людьми, которых уже
ничем не удивишь. И при этом мои ровесники, вернувшиеся после войны
и ничего не страшившиеся, боялись поцеловать девушку. Сейчас таких не встретишь.

Думаю, что выжил на войне чудом.
Смерть все время была рядом. Однажды снаряд упал прямо передо мной, тогда
пронеслось: «Господи, спаси и сохрани!». И он не взорвался.

С.Ш.:
В вашей жизни было много чудесного?

Ю.Б: Чудеса? Вся жизнь чудесная. Сегодня
посмотрел на дерево. Было зеленое, а стало все желтое, а потом
будут голые ветки. Это и есть необыкновенность.

С.Ш.:
Знаю, что вам довелось воевать с так называемыми «бандеровцами».

Ю.Б.: Это было перед Карпатами. Они
обстреляли нашу артиллерийскую колонну, ну и мы ответили хорошенько.
Помню, у Каменец-Подольского у реки подошли мутные хлопцы
в черных куртках, а спустя полчаса началась по нам стрельба
из кустов возле берега.

Кстати, в Карпатах я видел
своими глазами, как маршал Москаленко, командующий армией, стоял
на перевале почему-то с немецкой винтовкой и кричал: «Стой,
славяне! Ни шагу назад!» Я тогда подумал: «Его ли это дело так
останавливать?». Но мы уж, конечно, не драпали. И врезалось
в сознание это грозное: «Славяне, ни шагу назад!»

С.Ш.:
Вы и с Жуковым встречались.

Ю.Б.: С Жуковым я встречался
несколько раз — и у него на даче, и на квартире
у режиссера Юрия Озерова,
когда работали над сценарием «Освобождения». О многом его расспрашивал,
а он многое прояснил в нашей военной стратегии.
Он не упрекнул нас в неточности.

С.Ш.:
А писали на войне?

Ю.Б.: Нет, на войне не мог
ничего записывать. Был привязан к пушке. Потом всё доставалось
из памяти.

С.Ш.:
Валентина Никитична, это правда, что вы познакомились с Юрием
Васильевичем, когда он еще не был писателем?

Валентина
Бондарева:
Я училась
с его сестрой в школе. И жили мы рядышком.

Моя Озерковская набережная и его
Новокузнецкая улица. Встречались на перекрестке и много гуляли.
И уже больше шестидесяти семи лет вместе.

Юрий Васильевич поступил
в Литературный институт в 1946-м. Первый рассказ был опубликован
в 1949-м — «Поздним вечером».

Ю.Б.: Когда я поступал в Литинститут,
принес стихотворения и два рассказа по четыре страницы. Вернувшись
с войны, я писал о войне.

Прихожу, сидит секретарь, довольно
симпатичная молодая женщина. «Покажите, что вы пишете: стихи,
прозу?» — «То и другое». Почитала: «Угу, так, так, угу…
По отчеству Васильевич? Юрий Васильевич, стихи неудачные. Вон там мусорное
ведро, стопочку порвите и выбросьте. А это рассказы?» Прочитала.
«Можете идти. Вам позвонят». Позвонила через два дня: «Поздравляю.
Я передала ваши рассказы Паустовскому, и тот сказал: принимать без
экзаменов». Курс был почти весь из фронтовиков. Константин Георгиевич
Паустовский меня заметил, умилился моим рассказами. Например, он очень
оценил мой уже упомянутый рассказ «Поздним вечером» о том, как ребенок
ждет мать. Он же первым хорошо отозвался о моем романе «Тишина».
Он говорил: «Юра, работать! Забудьте про все увеселения этой изменчивой
жизни. Работайте, ищете образ, метафору, слово». Он был деликатным
и доброжелательным, лиричным, много говорил о словах,
об их тонкости, точности, свежести. Много рассказывал о других
писателях, изображая их интонацию, передавая их излюбленные словечки.
Я у него бывал дома, мы подолгу говорили о литературе, жил
он скромно.

С.Ш.:
Вашу прозу называли «лейтенантской».

Ю.Б.: Мои герои со школьной скамьи
ушли на передовую. Но это название «лейтенантская» придумали критики.
Упомяну Виктора Некрасова. Кстати,
он мне был особенно близок из военных писателей. Еще бы
я назвал Константина Воробьева,
и Василя Быкова, и Константина Симонова. Меня еще поначалу называли
«жестоким реалистом». Я, действительно, реалист в своих книгах,
я следую правде жизни. Но при этом каждая моя книга — познание
тайны.

На самом деле, память для меня
оказалась ответственностью. Все, что мною написано о войне, — это
искупление долга перед теми, кто остался там… Я постарался осмыслить
их судьбы.

С.Ш.:
Писали от руки, печатали?

Ю.Б.: Всегда от руки. Рука —
помощница.

В.Б.: Юрий Васильевич работал каждый день.
В 51-м предлагали пойти в аспирантуру. Но решил посвятить себя
столу — писательству.

Ю.Б.: Это то, что должны знать молодые авторы
прозы: талант не проявляется сам. Только после тяжелой работы
за столом.

Я много
читаю, несмотря на возраст. Все время возвращаюсь к своим любимым
писателям: Бунину, Паустовскому, Шолохову, Твардовскому.
И, конечно, Толстому.

Мой литературный бог — мудрейший Лев
Николаевич. Мне кажется, он сказал о жизни всё. Например,
он сказал так: «Всё пройдёт, всё… Всё изменится и от костей
наших не останется ничего. Но если в наших произведениях есть
хоть крупица настоящего искусства, они будут жить вечно». Толстой говорил, что
надо всю жизнь учиться, до конца. Я учился и до сих пор
учусь у жизни. Вот что важно для писателя.

Выходит немало интересного,
и всё же явно не хватает серьезных и ярких романов,
способных вобрать широту бытия и выразить саму историю через драму
человеческой личности.

С.Ш.:
Но была и цензура, вам доставалось от официозной критики,
так же, как потом от прогрессистской…

Ю.Б.: Да, доставалось.
Но я вопреки модным стенаниям хочу сказать, что не держу обиду
на цензоров, с которыми ночами пили кофе и спорили над той или
иной фразой. Иногда я говорил: «Если вы знаете, как художественно
достоверно переделать эту сцену, я хоть сейчас ее перепишу. Нет?
Не знаете? Тогда оставлю!» Если где-то уступал, то по своей воле
и незначительно, не в ущерб литературе и правде. Иногда
что-то предлагали смягчить.

С.Ш.:
Как надо воспитывать детей?

Ю.Б.: Пусть Валя скажет…

В.Б.: Юрий Васильевич очень добрый отец.
Он всегда относился ко мне с большой заботой и уважением,
а значит, подавал пример детям, как относиться ко мне,
к старшим. Все вместе мы — дружная семья, без всяких преувеличений.

С.Ш.:
С кем дружили из писателей?

Ю.Б.: Дружил с поэтом Сергеем Викуловым, тот был артиллерист
и прошел тяжелые испытания. Настоящий патриот, главный редактор «Нашего
современника». Чистый, и в чем-то наивный человек.

В хороших
отношениях мы были с Юрой Трифоновым.
И с многими-многими…

С.Ш.
Вы родились в один день с Валентином Распутиным —
15 марта.

Ю.Б.: Старался относиться к нему чутко
и помогать. Мы очень хорошо общались.

С.Ш.:
Оглядываясь на жизнь, чем вы гордитесь?

Ю.Б.: Удалось не промолчать
и защитить нашу природу от надругательства. Удалось добиться победы
над теми, кто хотел осуществить поворот северных рек и проложить канал
через калмыцкую степь, повернув Волгу, не просчитывая опасности для
великой реки. Не молчал. И когда страна попала в беду, тоже
не смог отмолчаться… Пускай и накрыли меня гневные вопли.

С.Ш.:
Вы тогда, еще в июне 1988-го, с трибуны Всесоюзной
партийной конференции сравнили перестроечное общество с самолетом, который
подняли в воздух, не зная, есть ли в пункте назначения
посадочная площадка. Он все еще летит?

Ю.Б.: Да, он еще находится в полете.
Летит в неведомую даль. Я тогда же процитировал одного молодого
механизатора из совхоза: «Есть ли сейчас разница между человеком
и мухой? И муху и человека газетой прихлопнуть можно. Чуть
что — сразу в антиперестройщики». Да, перестройка была использована
как повод для дестабилизации, а потом и слома страны.

В деревне знают, как строить разумно:
новый дом строят вокруг старого, а не просто ломают старый,
а мы разгромили родной очаг, и ничего не построили.

Произошла трагедия убиения огромного
государства. Его существование не было экспериментом. У него было
будущее.

С.Ш.:
Что вызывает надежду теперь в России?

Ю.Б.: Уныние — великий грех. Надежды
остаются. Повторю за одним из героев своего романа «Непротивление»:
«Не всегда будет темнота там, где она густеет…» Поэтому надеюсь, что
благородные устремления вступят в решительное сражение с весевластной
пошлостью.

Хотя бы
потому что в русском человеке живут доброта, справедливость, героизм,
открытость. И хорошо, когда это не глупая откровенность,
а настоящая, подлинная сердечная отзывчивость. Но любимый мной
и самый русский из наших писателей Иван Алексеевич Бунин подмечал и много
печального, о чем не грех задуматься.

Сколько было всего дурного
и мрачного: от розней князей и произвола помещиков
до расстрела парламента… Вы написали о тех событиях роман
«1993», а я, как вы знаете, роман «Бермудский треугольник».

С.Ш.:
Что для вас те события?

Ю.Б.: Я говорил часто и повторю:
тогда Россия стала другой. Что-то надломилось в народе.

С.Ш.:
Что огорчает сегодня?

Ю.Б.: Слишком много лжи и боли.
Слишком много нищих и потерянных. Для меня смысл жизни в известном
кантовском: «Звездное небо над головой и нравственный закон внутри». Где
нет нравственности, бессмысленны любые законы. Знаете, когда больше всего
законов принималось? В смутные времена!

Расстраивает и непрестанное
жонглирование жаргонизмами снизу доверху. А могло бы преобразить
Россию слово: слово, в котором красота правды. Совесть должна
сопротивляться.

С.Ш.:
Что важно для писателя?

Ю.Б.: Писатель зависим от всей
мировой культуры, но он не зависит ни от кого
в отдельности. Так я дерзко сформулировал когда-то.

С.Ш.:
Вы верующий?

Ю.Б.: Вера — это тайна.
Я крещен, читаю Библию.

В.Б.: Мы отмечаем все церковные
праздники.

Ю.Б.: Всегда отмечаем. Но вот был ли
верующим Толстой? Я думаю, Толстой — глубоко верующий человек.
Перечитал «Анну Каренину», «Казаки», «Детство» и «Юность» —
и во всем глубина веры. Верой дышит поэзия, к которой обращаюсь
каждый день. Только сегодня вспоминал почти молитвенные строки Тютчева: «Есть
в осени первоначальной короткая, но дивная пора…» Я собираю
афоризмы, народные сказки, и всё ведет к одному, к тому же,
в сущности, к чему и искусство, которое желает открыть извечную
тайну бытия и человека.

С.Ш.:
Что важно в жизни?

Ю.Б.: Я слышал от прославленного
полководца: «Я бы немедленно застрелился, если бы не было
смысла в жизни». С детства я ощущал, что есть что-то высшее
и непостижимое. Помню, в деревне дядя Федя выпроваживал меня из-за
взрослого стола, и во дворе я смотрел на небо,
на звезды. Оскар Уайльд после голода и тюрьмы дал такую формулу: «Все
мы живем в сточной канаве, но некоторые из нас смотрят
на звезды». Печально, когда вся жизнь тонет в будничной суете.
Но это так естественно, если человек родился, стремится осознать, что
такое жизнь. Твоя жизнь — это секунда в мироздании.
И ты должен быть счастлив, что она тебе дана. Эта обжигающая секунда.
Именно секунда — говорю с высоты прожитого.

Источник: Коммунистическая партия

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован.